вы смотрите раздел «работы по датам», работа называется «Юрий Нечипоренко "Дерево детства"»
«Юрий Нечипоренко "Дерево детства"»
30х42, бумага, смешанная техника, 18 мая 2008 г.

Дерево детства

Юрий Нечипоренко


Верба.

Она возносится над двором, как зеленый фонтан. Ветер перебирает струйки, канатики веток — словно прядет зеленую сеть, чадру с блестками. Верба укрывает дом от жаркого солнца, тени перебегают по земле. Дом белый, двухэтажный.
Двор огромный, как материк, ограниченный неровной линией заборов, сараев, гаражей, — они теснятся по краям двора, выступают, отступают — так меняет свои очертания полоса прибоя. В жару все время соседи проводят во дворе, в летних кухнях. В сараях кур, кроликов и индюков разводят. Из гаражей высовываются «Волги» — как огромные хищные рыбины с зубастыми радиаторами. Цыплята по двору прыскают, петухи выклевывают свое отражение в хромированных зубах автомашин, скворцы с Вербы трещат, стрекочут, заливаются — во жизнь!

Из кухонь веет вкусными дымами — когда борщ варят, картошку жарят, яблоки пекут.
У каждой двери летней кухни по яблоне растет.
Непонятно, это личные яблони тех, кто в кухнях живет, или общие?
Которые чуть поодаль растут, я обрывал смело — потому что верно общие. Одна яблоня особенно не давала мне покоя — перед входом в летнюю кухню Андрусских. Яблоки здоровые — как мячики на ней. Но хотя сам Андрусский, Федор Петрович, мне крестный, как-то не совсем удобно, если они во дворе, тут же без спросу рвать у них под носом яблоки. Потому приходится ждать до вечера, пока они домой пойдут. Но окна их квартиры тоже выходят в эту сторону — так что и вечером приходится все делать осторожно — не трясти яблоню, как макака вешаясь на ветки, а тихонько обирать: будто проходишь мимо — и ненароком яблоко на глаза попало… Ну, хочется его потрогать — спелое ли, потому что интересно, когда же они поспевают? Тут оно как раз поспевает — и само падает в руку. Значит, суждено так, чтобы съесть его именно мне. А бывает — сами соседи печеными яблоками угощают, или вареной кукурузой с горячими пупырышками на желтом початке… Одна соседка у нас такая злая — все время за своим деревом следит и яблоки считает. Это же надо догадаться — яблоки на дереве считать! И потом, конечно, заявление моему отцу — мол, ваш сын опять на нашем дереве пасся… Во-первых, я не баран какой, чтобы пастись. И вообще, вопрос это спорный: пусть даже эта тетка посадила яблоню сама, но на дороге, и когда проходишь мимо, то ты уже как будто вместе с этими яблоками, заодно. Да и я сам, помню, эту яблоню из лейки поливал. Если бы оно было за загородкой — тогда другое дело. А так проходишь мимо — и всякий раз соображаешь: «Вот яблоко висит». А я не могу долго думать про одно и то же — тупею. Вот яблоко висит вот облако висит яблоко висит… Надо как-то выходить из этого круга.
Опять иду по дорожке на кухню и вижу: на тебе!
Висит…

Конечно, хочется сорвать.
А тетка эта смотрит злобным взглядом — меня подозревает. Я от этого взгляда последнее уважение к ней теряю и хочется яблоко съесть не просто так, а ей назло. Потому что не люблю, когда люди подозревают… Это низко! И надо обязательно сделать то, что они подозревают: иначе получается нечестно — подозревают ни за что! Поэтому то дерево я оборву вечером в первую очередь. Другое дело — соседний двор. У них там настоящий сад: яблони, вишни, шелковица, крыжовник… Особенно вишни. Они к нам через забор перевешиваются. Которые на нашей стороне ветки, мы обираем смело: они законно наши. Но и совсем рядом с ними тоже растут лакомые вишни, только за забором. Тут — хотя, может быть, мы и неправильно поступаем — но лезем на забор. Неудобно: он шатается, держишься за него одними ногами — потому что руки очень заняты… Соседи, которые за забором, заключили однажды с нами договор. Поставили полведра шелковицы, чтобы только мы в их сад не лазили. Это я понимаю! Конечно, на такое условие мы согласны. Они показывают, что нас уважают. Не просто так орут из-за забора: Не лезь кому сказал сейчас поймаю штаны сниму ноги повыдергиваю! А вежливо говорят — мол, понимаем ваши трудности: у вас людей много, а деревьев мало… Это тонко и дипломатично — так что я потом в их сад за вишнями совсем не лазил. Только, конечно, такой договор не навсегда — когда в следующем году созреют вишни и опять будет тяжко на них смотреть — тогда надо опять полведра шелковицы…

Весной соседи всем двором причесывают Вербу.
Из земли рогаткой, раскорякой торчит огромный ствол — я обхватить его не мог. Он с мощными извилистыми морщинами на коре. Кора с извилинами — как в мозгу. Когда глупый, говорят: «извилин мало». На дереве было много извилин. Потрогаешь пальцем — они с подплавленными краями, внизу у земли — серые, глубокие: как борозды на поле, а кверху становятся все мельче. Кора утоньчается — и верхние веточки вовсе нежные, как у рака усики. Ветки свешиваются вниз — и целая кипа, копна таких усиков-волос с длинными узкими листьями спускается почти до земли. Так Верба сама себя укрывает. Листья на ней есть совсем мелкие — как перышки на школьной ручке. По кромке идут зазубринки, а на внутренней стороне листа — белесая подоплека из мелких волосков: словно пух цыплячий. Листья похожи еще на перышки птиц. Интересно, если бы Верба взмахнула ветками, — она бы, верно, взлетела! Соседи залезают по стволу наверх, карабкаются по приставным лестницам, сидят на ветках. Стиляга Витька Гордукалов, и толстенькие Малышевы девки, и Печенковых целая семья, Андрусский Петька, похожий на Буратино — и Нищенко дородная мадам, и друг мой, Толик Гордукалов… Персональный пенсионер наш, бывший председатель исполкома Боровский на дерево не лазил. В холщовом сюртуке, руки заложив за спину, стоял поодаль, словно суслик в стойке. Следил, распоряжался. А остальные — все на дереве: что-то там чистят, копошатся. Им то одно нужно, то другое — меня гоняют: — Подай то, принеси это!
И я им приношу — то ножик, то отвертку, то метлу — а они там возятся, кричат, не утихают — вдруг им надо тяпку, тряпку, потом стакан воды… С разных веток раздаются их вопли. Наверное, это субботник по благоустройству двора — и все из дома вывалили причесывать деревья. Там, на Вербе, есть такие опасные кубла — это сгущения, комки, клубки. Несколько веточек запутываются, сплетаются, срастаются — и получается такое кубло. В нем застревают старые листья, ветки, шелуха — всякий хлам и мусор. Если подобраться к нему по тонкой ветке близко, то заметно, что молодая зелень там — особенная: листья не прямые, как перышки, а витые, искореженные, с наростами и жирными, лоснящимися бородавками. И вот такая гадость собирается в кубло. Его надо осторожно вычесать, или вырезать так, чтобы не повредить живых здоровых веток. Соседи расплетают косы дереву, освобождают зеленые волосы, сбрасывают вниз обезвреженные кубла. А там живет погань всякая — жирные рогатые жуки, козявки с раздвоенными хвостами, блохи желтые копошатся. Может оттуда и змейка выскользнуть, и скорпион: разные твари есть опасные и ядовитые, готовые укусить. Но все на этот раз обошлось благополучно: никого не покусали, никто не упал: дерево причесали — и лезут вниз Витька в брюках дудочкой, насмешник Петька-Буратино, Андруссчиха в косынке — и друг мой Толик Гордукалов. Побелкой красят низ ствола — и как отличница в белом переднике стоит, красуется наша Верба!

Разве это правда, что весною забирались соседи на деревья? Может, это мне приснилось? Но если я и видел это во сне когда-то, то вспоминаю сейчас, как будто было наяву. Наверное, со временем меняется сон с явью — то, что когда-то было на самом деле, вспоминаешь во сне. А наяву вспоминаешь детские сны: какой-то получается обмен, переворот… Но погоди, я помню совершенно точно, как мы расчесывали эти кубла. На дереве их видно хорошо: ранней весной, когда листва еще совсем мелкая, кажется, что дерево полуодето. Дрожит наша Верба на ветру в прозрачной рубашонке, как девчонка после купанья. Тогда заметно очень ясно — есть там сгущения, комки. Можно взять палку, залезть на дерево — и издалека пошевелить такое вот кубло: оттуда высунутся твари разные. Весной соседи лезли на дерево и эти кубла вычищали. Расплетали, отрывали, отрезали — и сверху на землю сыпались гнилушки, ветки с бородавками, старые, от зимы оставшиеся листья… Мы все это сжигали на костре — и погань мерзкая лезла оттуда, корчилась и издыхала! Потом, с каких-то пор, соседи престали чистить дерево и убирать уродливые наросты.

Раньше все собирались вечерами под деревом: лампу на ветку повесят — и сидят, в домино играют — «забивают козла». Тут же и дети бегают — и за полночь теплыми вечерами жизнь во дворе продолжается. Ветви шевелятся, уютно и душевно под этой зеленой кипой, сверху звезды проглядывают…

А соседи в основном мужики крепкие, в силах — начальники. Представьте: НАЧАЛЬНИК ШАХТЫ. Там в шахте народу работает — тьма, тысячи человек. Под землей, где горючие газы, каждый миг все взорваться может! А ты распорядись всем хозяйством — и план гони, и перевыполнение давай. Потом уже странные начальники появились — странники переезжие, как калики перехожие. Вот они развалят всю работу, шахту испортят, до аварии доведут. Их и снимают. А куда девать? Как они начальники крупные, то по мелочам командовать не могут: вот их и переводят на другую шахту. А они и там все развалят. Так и переезжают с места на место — пока есть еще что развалить.

Когда кто-нибудь уезжал из нашего дома, гараж свой нашему отцу оставлял. Так у нас, хотя и не было машины, завелся один гараж, потом другой — и чуть было третий не появился, но тут уж отец отказался. Всего три гаража было в нашем дворе, серьезные, каменные — и чтобы они только нам принадлежали — это уж слишком… В гаражах стояли верстаки, велосипеды, были свалены журналы «Крокодил» и «Знание-сила» вместе со съестными припасами: кучи семечек подсолнечных, пирамиды арбузов и дынь, лук, заплетенный в косы. Мы заходили в гараж, осматривали закрома, выбирали себе арбузы и дыни на ужин.

А вот в том, что соседи весной на дерево лезли — никак не разберусь: правда ли? Может, я все это в «Веселых картинках» видел — как по дереву кот бродит и русалка на ветвях сидит… А перекинулось на соседей — будто это Валька Малышева, которую мой приятель назвал обидным словом б… — вместо русалки, и что там кот ученый. Стоп! Точно, был у нас во дворе ученый — он в техникуме преподавал, и фамилия у него была смешная… БАЗИЛЕВ! И сам на кота похож — с сухоньким личиком, тощий — он нам под деревом сказки рассказывал, книжку читал про хозяйку медной горы. Все сходится: я не придумал ничего, у нас во дворе было Лукоморье. И через сказку я вспомнил еще одну фамилию соседей в нашем дворе. Они еще кота держали — рыжего такого, бравого котяру Ваську. Потом его кто-то отравил. Да, фамилия — это неспроста, дается она нам не случайно. Такое слово, под которым кто-то живет, старается, высовывается. И что-то оно значит — и род, и дом это, и дерево — генеалогия. Набор, соединенье звуков звучит для кого-то остро и кровно, как клич и шифр. Впечатанная в мозг, прожужжавшая все уши предков фамилия окружает человека, вызывая любовь, смех, боязнь, неприязнь. Такая сказка ходит с каждым человеком. Особенное это слово — и надо его тихо повторить, прислушаться, попробовать на вкус: вот новый человек, а вот его фамилия… Была у нас во дворе тетка — та, что яблоки считала — Вдовина. Так она для оправдания своей фамилии мужа из дому выжила. Он к нам приходил, жаловался (отец наш тогда депутатом был). А какой тут депутат поможет, коли баба — дура? Потом она и дочь свою мужа лишила: выставила зятя. Он, бедный, ходил по двору и плакал. Но видно: так уж на роду написано — фамилия!

Еще фамилия: Нищенко. Под ней жил странный инженер — весь раздутый, важный, похожий на резинового мишку. Раньше он еще улыбался, со всеми вместе «козла» забивал, а как перессорились соседи — стал мрачным, хмурым: все ходил во дворе по дорожке и пыхтел сигаретой. Никого не замечал — словно на него свалились мировые проблемы, а он их решает, решает… Верно, насмотрелся телевизора. Говорили, что он — дурак. Но его не выгоняли с работы — для ревизии берегли. А то его выгонишь — и кто-то другой глупее всех окажется. Приезжает на шахту комиссия — и давай громить: такие растакие план не выполняете аварии у вас и шахтеры ругаются матом. А им отвечают: вот Михаил Иванович у нас во всем виноват — круглый дурак. Причина выявлена и комиссия добреет — что с него, дурака, возьмешь? Потом становится интересно — такой ли он дурак, как говорят… Вот ему дают задание попроще: позвонить туда и сюда и сказать то и се. А он и этого не смог выполнить — все к черту перепутал: не туда позвонил и не то сказал! По его вине в шахте уголь кончился… И тут все смеются, довольны — значит, и вправду дурак. Настоящий. Его за это и держат: он, хоть сам и угрюмый, всем настроение повышает — а это коллективу полезно. Однако же его дети не такие глупые. Конечно, еще не все потеряно: может, с возрастом проявится. С его дочкой мы во дворе играли. Помню, как-то поссорились — и она, недолго думая, схватила палку с гвоздями и начала меня по башке колошматить. Очень неприятно — я, как мог, руками закрывался: гвозди были ржавые и могло произойти заражение крови. А в школе вышла она отличницей с золотой медалью. Конечно, сочинение пришлось переписывать с учителем вместе: проверяющие в области не любят ошибок в сочинениях — видно, они там трясутся над своими медалями, жадные. Потом она поступила в Торговый Институт. Этим она сильно меня удивила во второй раз — после доски с гвоздями. Я думал почему-то, что она поступит в Институт Культуры Здоровья Красоты — а она бац! — и в Торговый! Тогда я еще не понимал, что это очень умно, то есть самый прямой путь в Здоровье Культуру Красоту. Без подвоха говорю! Теперь она домой изредка на черной «Волге» подкатывает, невзрачной черной «Волге» — конечно, не чета тем огромным рыбинам, которые паслись в соседских гаражах… И живет она в городе… — не поверите, как город называется! Город называется «Счастье»!
Возьмите карту и проверьте — есть такой городок на берегу моря. Только надо взять крупномасштабную карту — потому что городок маленький: на всех места там не хватает. Счастье — что-то прячется нищее в этом слове…

Кто там был еще, в этой фамилии: молчаливый папа, которого за дурака держали, дородная маман и бабушка, что сидела сиднем на летней кухне, расставив сухие коленки. Мерцала иногда из-под бровей белесым взглядом. Медленно поводила, как черепаха, головой: Баба-яга-костяная нога… Человека какие-то слова с детства держат страшными зажимами. Так бывает, что весь век идет борьба со словами-призраками, своей фамилией…

Живут, меняются в нашем дворе семьи-фамилии, как в калейдоскопе, трубке с дырочкой, что подарили мне на день рождения. Складываются разные узоры, кто-то переезжает, переставляются осколки — и каждый год — как поворот калейдоскопа. А вверху, над домом, над Вербой, над двором по кругу ходят звезды.

Боровский. Старый боров с пустым и тяжелым взглядом… Он решил, что ветка Вербы загораживает свет в его квартире. Дерево так стояло — словно руку к дому протягивало, и ветки, как пальчики, тянулись к нам. Они мне очень нравились — может быть, потому что росли с каждым годом, — как и мы, ребята с улицы Победа. А взрослые не росли — они сохли и белели. Как эта старушка костяная, как Боровский. Все более пустым становился его взгляд — и, странное дело, все тяжелел. Собрались соседи и сговорились руку у дерева отрезать. А нам было жаль ее — мы на нее качели привязывали, лазили по ней — она упруго пружинила, нас качала и баюкала. Отрезали.
Не потерпело дерево такого измывательства — начало сохнуть с тех пор, как вместо ветки осталась одна уродливая культя. И стало дерево ветки сухие в соседей бросать: расшевелит кроной воздух, вызовет ветер, листьями грозно зашелестит — словно уже и дождь идет. Так оно и дождь накличет: соседи бегают по двору, белье снимают, кухни закрывают — а Верба как затрещит, размахнется — и ветку сухую как кинет! Все врассыпную! Тут словно проклятие нашло на наш двор — все перессорились, переругались. Перестали соседи дерево расчесывать и убирать, и больше уже под ним не собирались. А мы целые дни проводили на дереве — устроили себе там насест, как птицы. По вечерам играли в водолазов: когда во дворе темнело, привязывались к ветке веревкой и спускались вниз. Но отходить далеко было нельзя — только на длину веревки. И то ненадолго — надо было опять потом лезть вверх на ветви, запасаться кислородом. Сумрачно внизу, и воздух вязкий, темный — как вода… Много попадается интересного на дне морском, словно в подводной Атлантиде: дорожки цементные, как развалины древних храмов, диковинные окаменелости, следы прежней цивилизации. Так на нас кто-то посмотрит через толщу лет, из будущего, нового мира.

Соседка на крыльце читала книжку: НОВЫЙ МИР — и цифры снизу.
Интересно — новый мир и какой-то номер.
Миры под номерами.
А-а-а — это год указан: тысяча девятьсот семидесятый! Почему же НОВЫЙ — раз уже полежал, то старым должен стать! Какая-то неправда в названии! Какой новый мир в тысячу девятьсот семидесятом? Интересно заглянуть в книжку…
Я дал соседке «Последний дюйм», а взамен этот НОВЫЙ МИР взял.
Ну и мура!
Потом еще долго плевался — куда сравнить с «Последним дюймом», а уж с «Последним из могикан"… Соседка сказала, что есть специальные журналы для писателей, чтобы их печатать. Я возмутился: если настоящие писатели, то пусть книги пишут — как про Незнайку или профессора Вагнера. А не можешь написать так же интересно — вываливайся: нечего бумагу марать! А то пишут скуку смертную, и слова все серые, сухие…

У нашей Вербы полствола засохло. Ее измордовали — отпилили эту половину, так что никакого вида не осталось: торчит голая культя среди двора. Тогда дерево с горя совсем засохло. Когда Вербу нашу обрезали под корень, смотреть на это место стало больно. А потом пустота эта бесстыжая повсюду распространилась — засохли и яблони и вишни. А соседи совсем обмельчали. Приехали новенькие — так они то коврик у нас из-под двери стащат, то стаканы из кухни унесут… Даже не верится. А так — ничего, неплохие люди: она учительницей работала, он — инженером. Видно, от безденежья свихнулись. Хорошо, что хотя бы писем на нас не пишут, — доносов и кляуз. А другие соседи начали писать: «В незаконном владении у них находятся два гаража, которые занимают большую часть двора и мешают развешивать белье». Десять лет не мешали им гаражи — а тут, видно, выросли — и зашалили, проказники: гоняются по двору за соседями — и мешают, мешают развешивать белье. Соседи написали на нас письмо. А кто подписал? Боровский, Нищенко, Андруссчиха, — почти все подписали. Получилась некрасивая история — гаражи ломами раскидали, по камню разнесли. Так двор наш превратился в проходной. Со всех сторон в нем засквозили дыры. Под окнами прохожие нужду справляют, в подъезде бутылки распивают — не осталось живого места во дворе.

С тех пор, как я уехал из дома, прошло лет двадцать.
Как двор наш разрушался, я узнавал из писем. Краткие визиты домой — как моментальные снимки: вот дерево с отрубленной рукой, вот от него осталась одна культяпка, вот развалины гаражей… Потом пропали остатки забора — и пространство двора бесстыдно заголилось — как в морге, где студенты-медики разглядывают куски тела, что когда-то двигалось, дышало. Двор умер. Мертвое, пустое пространство окружает дом. Я жил в общежитии, где делил комнату с четырьмя такими же чудаками, собравшимися в столицу, чтобы решать задачи по математике. Мы жили весело и жадно, нас окружали лекции, контрольные, зачеты… Когда я узнал о смерти нашего двора — жутко стало. Значит, мне некуда возвращаться — и то, что я лелеял в памяти, что любил: дерево, заборы, гаражи, сараи — все пропало. Мне кажется, я помню каждую загогулинку забора, шелушистые шиферные крыши гаражей, шершавые неструганые горбыли сараев… Тогда я поклялся, что напишу об этом.
Что точно-точно вспомню все — и как убирали дерево, как дружили соседи, как забивали своего «козла» длинными вечерами под Вербой во дворе. И вкус весенней капли на ветке, и запах почки…
Расскажу все как было — и про кубла эти, в которых погань.
Двор наш не простой — в нем русалка и кот ученый. Конечно, я тогда не верил в сказки: мы зубрили историю Партии и изучали научный атеизм. Потом я забыл о клятве, о дворе своем — все недосуг: диплом, жена, работа… Но вот я посмотрел на мир глазами своего сына: на этот новый мир вокруг, сравнил с тем, что я сам видел в детстве — и стало страшно. Я опять вспомнил Вербу нашу, вспомнил соседей — смешных, злых, добрых, чванливых и блаженных… И вновь увидел наяву: соседи прихорашивают Вербу. Она стоит, как девчонка, овеянная косичками тонких веток, — готовится вступить в весну. Верба — по латыни значит «слово».
В начале была Верба…
© 2008–2009 Саша Ивойлова | скрипты «Сайт на ёжиках»™ – Papa's games studio